1. Ускорение мира
К написанию этого материала меня подтолкнула длительная дискуссия с человеком, определяющим свою позицию как технократ, что сегодня встречается не редко. Мы начали разговор на одной из интернет-площадкок, сразу вызвав резонанс у местной публики.
Тема показалась мне особенно важной — и по глубине, и по актуальности. Мир ускоряется на наших глазах, так, что мы начали это ощущать. И кажется, что он катится в неизвестность. События меняются быстрее, чем мы успеваем их осмыслить. Старые ориентиры рушатся, а новые ещё не сформированы. Это не просто ощущение — это факт: технологические, политические и культурные процессы переплетаются в турбулентный поток, где вопрос «зачем» звучит всё громче.
Сегодня бессмысленность человеческого существования в эпоху постмодерна стала очевидной для любого, кто хоть немного вглядывается в происходящее. С этого и начался диалог. Технократ заявил прямо с ходу буквально следующее: «Никаких субъективных смыслов в этом мире нет, можешь даже не пыжиться!». И в этот момент я понял, что разговор выходит далеко за рамки личных взглядов. Здесь затронут сам фундамент — вопрос, есть ли у человека основания жить иначе, чем просто выживать.
2. Основной вопрос философии
Борьбу мнений в науке носящей гордое имя “любовь к мудрости” (философия — этимология), отражает так называемый основной вопрос философии. Именно поиск первопричин и смысла расколол философов на два больших лагеря — идеалистов и материалистов.
Идеалисты утверждали, что первично сознание, и что за всем стоит высший замысел, будь то Бог или некий универсальный Разум — Логос. Материалисты же, напротив, исходили из того, что первично бытие и материя, а сознание — его продукт, развитая форма материи.
Здесь нам придется выполнить небольшое погружение, дабы обрести фундамент для дальнейших построений. Итак, идеализмом в философии называют учение, по которому первично сознание, можно сказать некая сверхидея о бытие, а сама материя — лишь её отражение или, проще сказать, ее проявление.
Например, древнегреческий философ Платон (около 5-4 века до н.э.) утверждал, что мир вещей возникает из вечных и неизменных идей — неких совершенных образцов, существующих вне времени и пространства. Мы не знаем где они пребывают, но предполагалось, что они являются первопричиной нашего мира. Всё, что мы видим, по Платону, — это лишь бледные копии этих идеальных форм.
А, например, французский математик и философ Рене Декарт, живший в 17-м веке, формулировал это так: «Cogito, ergo sum» — «Мыслю, следовательно, существую». Для него несомненным было именно существование мыслящего «я», а материальный мир, по большому счёту, мог оказаться иллюзией.
Кстати, читатель, скорее всего, не раз в дискуссиях столкнётся с позицией, когда оппонент заявляет: «Всё существует только в моём сознании» или «Не могу доказать, что мир реален — значит, он может быть выдуманным». В философии это направление называют солипсизмом. Оно кажется эффектным и даже забавным при первом знакомстве, но быстро упирается в тупик: если всё — продукт только моего сознания, то объяснить согласованность событий, появление неожиданных фактов или сложность внешнего мира становится невозможно. Например, откуда берутся открытия, которые я не мог предсказать, но они подтверждаются другими людьми и наукой? Или, так — почему материальный мир следует строгим закономерностям — от физики до биологии — которые требуют огромного объёма информации и вычислений, явно превышающего ресурсы одного человеческого мозга? Как видите, философия может быть весьма занимательной. А что касается солипсизма, то он так и остался экзотической идеей, не приобретя форму рабочей философской позиции.
Отдельного внимания заслуживает мыслитель религиозного толка Фома Аквинский (XIII век, Италия). Он считал, что смысл жизни задан Богом, а истинное счастье возможно только в «созерцании Бога». Всё земное существование — подготовка к этому. Аквинский пытался соединить христианство с философией Аристотеля, утверждая, что разум может и должен помогать вере. Для него смысл — не поиск, а открытие уже существующего божественного замысла принимаемого априори.
Материализм — это направление философской мысли, утверждающее, что первично бытие и сама материя, а сознание является продуктом развития этой материи. Возникнув ещё в Древней Греции — у таких мыслителей, как Демокрит и Эпикур, он получает мощное развитие в немецкой классической философии XVIII–XIX веков продолжая разворачиваться и сегодня, в том числе в рамках современной нейронауки и физики. С точки зрения материализма, материя существует независимо от нашего сознания, а мышление — это одно из свойств высокоорганизованной материи.
Например Демокрит (ок. 4-5 века до н. э.) учил, что всё состоит из атомов и пустоты. Атомы вечны, неделимы и движутся по природным законам, без участия богов. Даже душа, по его мнению, состояла из особых «огненных» атомов. А Эпикур (4-3 век до н. э.) развил атомизм Демокрита, добавив идею «самопроизвольных отклонений» атомов, чтобы как-то объяснить возможность свободы воли человека. Он считал, что боги существуют, но не вмешиваются в мир, и что всё можно объяснить через материальные причины. Но оба они исходили из того, что сознание и жизнь — результат организации материи, а не проявление сверхъестественного.
От атомизма Демокрита до эволюционной биологии Дарвина, от исторического материализма до современной нейрофизиологии — во всех этих подходах смысл не дан, его нужно либо искать, либо создавать.
Хорошо, и что же дальше? Надо сразу сказать, что идеализм, особенно религиозный, внёс огромный вклад в формирование моральных норм и культурных ориентиров. Христианская традиция, например, веками поддерживала представления о ценности человеческой жизни, сострадании и ответственности перед ближними. Однако в вопросе поиска смысла он неизбежно упирается в акт веры — в допущение высшего замысла, который нельзя проверить опытом.
Мы же в нашей работе постараемся остаться в пределах материалистической парадигмы, чтобы понять: можно ли, опираясь лишь на познание и факты, предпринять что-то для нахождения или создания смысла.
Я вижу здесь, по крайней мере, три зацепки, которые не позволяют поставить окончательную точку.
Во-первых, Логос — если угодно, внутренний порядок и смысл — может быть встроен в саму материю. Возможно, он проявляется так же незаметно, как гравитация для человека, который никогда не задумывался, почему яблоко падает вниз. Мы просто пока не видим всей картины.
Во-вторых, у нас остаётся выбор: либо искать этот смысл, либо смириться с его отсутствием. И сам этот выбор уже делает нас не просто пассивными наблюдателями, а участниками процесса.
В-третьих, мы способны создавать смыслы сами. Не индивидуальные фантазии, которые растворяются вместе с их носителем, а смыслы, которые могут разделять миллионы людей. Немецкий философ Эдмунд Гуссерль (1859–1938) , основатель феноменологии, называл это интерсубъективностью — способностью сознаний соединяться в общем поле значений. И это, пожалуй, одна из самых мощных способностей человека.
3. Разбить технократа
Логические ловушки Технократизм — это вера в то, что все вопросы человеческой жизни можно свести к расчётам, алгоритмам и техническим решениям. На первый взгляд эта позиция выглядит логичной и оправданной, но, осознав и связав всё воедино, можно легко увидеть её ограниченность и недальновидность. За кажущейся стройностью здесь прячется опасная редукция человека до биологического механизма, с жутким, а порой и нестабильным исходом для будущего общества. Для того чтобы продолжить нашу работу, мне придется ввести понятие субъектности человека. Пока в простой форме, но позже мы вернемся к этому понятию и разберем его более подробно. Итак, под субъектностью я понимаю способность не просто реагировать на внешние обстоятельства, а формировать собственные цели, менять их по внутренним основаниям и действовать исходя из этих решений. Это не врожденная “надстройка”, а качество, которое требует осознанности и внутренней работы. Субъектность — это когда человек не просто плывет по течению, а способен задать себе вопрос “почему я иду именно этим путем?” и при необходимости изменить направление. Основные узлы позиций любого технократа неизбежно будут сопряжены с оспариванием самого понятия субъектности. Ведь признать её — значит допустить, что человек способен выходить за рамки алгоритмов, инстинктов и заданных сценариев, а это уже ломает логику технократической редукции человека до функции или механизма. Я хотел бы наглядно продемонстрировать часть полемики, но не ради спора, а с последующим разбором суждений технократа с философских позиций. Радикальный детерминизм и скептический релятивизм – звучит тяжеловесно, но если вглядеться в эти определения, то обнаружиться, что в этом нет ничего особенно сложного. Эти две позиции часто идут в паре, образуя удобный для технократа «замок без ключа». Логика выглядит так: 1. Всё в мире предопределено причинами — значит, свободы воли нет, а субъектность иллюзия. 2. Даже если субъектность существует, мы не можем её проверить, ведь любое знание субъективно и подвержено сомнению. На первый взгляд — железная позиция. Но вот ее слабые звенья. Во-первых, аргумент о полной предопределенности сам основан на предположении, которое нельзя эмпирически доказать. Это такой же акт веры, как и признание свободы воли, только с отрицательным знаком. Во-вторых, скептический релятивизм рубит сук, на котором сидит: если невозможно верифицировать никакие утверждения, то невозможно верифицировать и сам тезис о невозможности верификации. Это самоподрывающаяся логика, которая обнуляет собственную убедительность. В-третьих, даже если допустить, что причинная цепочка влияет на наши решения, это не отменяет многоуровневой природы человека. Человек — не просто биологический автомат, он действует на уровне символов, культуры, языка, что уже само по себе является формой надстраивания над «голой» причинностью. И вот тут технократу становится неуютно: ведь стоит признать, что над причинностью есть уровень смыслов, приходится признать и возможность субъектности — хотя бы как способности человека переосмыслять и менять рамки, в которых он действует. Сведение человека к биомеханизму — пожалуй, одна из любимых позиций технократов. В их логике человек — это лишь набор автоматизмов и алгоритмов, а субъективный опыт не имеет никакой ценности. В разговорах я слышал это не раз: «Свобода — это всего лишь следствие детерминированных процессов», «сознание — это автоматическая обработка сигналов, не стоит придумывать сверхценности». На первый взгляд звучит убедительно, но стоит копнуть глубже — и логика разваливается. Даже если рассматривать мышление исключительно как результат биохимических процессов, остаётся непреодолённый разрыв между описанием механизма и собственно самим содержанием опыта. Биохимия может объяснить, как возникает импульс, но не то, что значит чувствовать радость или горечь утраты. Сведение субъективного к физиологическому устраняет сам феномен, который требуется объяснить. Так же как знание алфавита не объясняет смысл пьесы Ибсена, а анализ частот не исчерпывает музыку Грига, так и описание процессов в мозге не заменяет понимания сознания как носителя смыслов. Если признать только автоматизм, мы теряем само основание для разговора о морали, искусстве и ценности жизни. Тогда зачем вообще спорить? Ведь спор — это тоже просто обмен сигналами. Но стоит принять эту логику, и слова теряют вес, аргументы — смысл, а человек исчезает, растворяясь в «автоматической обработке данных». И в этом, как ни странно, главная ловушка технократического мышления: отрицая ценность субъективного опыта, оно отказывает в ценности самому себе. Солипсизм (от лат. solus ipse — «только я сам») — будет следующим опорным узлом, который мы разберем. Это позиция, согласно которой несомненно существует лишь собственное сознание, а внешний мир и другие люди могут быть иллюзией. А как ты докажешь, что вообще есть другие субъекты?» — восклицает солипсист, порой даже не осознавая, что его позиция уже давно классифицирована, разобрана и многократно опровергнута. «Всё, что ты видишь — это лишь твои представления, а за их пределами нет гарантии». Что же, остановимся подробнее. Да, на первый взгляд логика солипсизма кажется неуязвимой. Действительно, абсолютного доказательства внешнего мира мы не имеем. Но эта позиция буквально разрушает сама себя. Чтобы высказать её, уже нужно использовать язык, а язык существует только как общее поле значений, разделяемое многими людьми. Даже само сомнение в существовании других субъектов возможно лишь в рамках коллективного мышления. Иными словами, солипсизм «пилит сук, на котором сидит»: он отрицает то, чем сам же и пользуется. Поэтому философы трактуют его не как жизнеспособную позицию, а как предельный парадокс. Мы можем сомневаться во многом, но если бы мир был лишь моим воображением, я не смог бы объяснить трёх простых вещей: сопротивления материи — почему стена не пускает меня сквозь себя; неожиданности — откуда берутся встречи и события, которых я не планировал; и самого факта диалога — зачем мне разыгрывать перед самим собой чужие слова. Эти явления возможны только при признании того, что мир и другие люди существуют вне меня. Нигилизм (от лат. nihil — ничто) — пожалуй, самый холодный и безрадостный взгляд на человека и мир. Позиция, которая гордится тем, что у неё нет будущего, потому как она намеренно уничтожает любые смыслы. – «Все твои ценности — это просто химия в голове.» – «Ты думаешь, что у тебя есть смысл, но это иллюзия», – говорит нигилист. На первый взгляд это кажется смелым, даже честным. Но здесь скрыта ловушка. Отрицая все смыслы, нигилист не замечает, что сам уже утвердил один смысл — отрицание. А значит, он противоречит сам себе. Если следовать этой логике, то и сам тезис «смысла нет» тоже лишён смысла. Нигилизм разрушает всё — и вместе с этим разрушает и самого себя. Я называю таких людей “Человек со спичкой”. Они будут сжигать всё подряд, потому что априори определили свой смысл — уничтожать любые смыслы. Философия же показывает нам: даже когда старые системы рушатся, человек создаёт новые горизонты. Иначе он не строил бы города, не сочинял бы музыку, не создавал бы литературные произведения и не слышал бы в музыке чего-то большего, чем просто набор звуков. Технократизм – убеждение, что любые проблемы решаются техническими средствами и алгоритмами, без «субъективных смыслов» является весьма популярной позицией сегодняшнего дня. – «Все можно автоматизировать.» – «Человек – это биомеханический набор функций.» – «Смыслы не нужны, важны процессы и эффективность.» На первый взгляд это звучит как стройная, современная и «рациональная» позиция. Но в ней скрыта та же редукция, что и в нигилизме: сведение человека к набору функций, отрицание опыта, отрицание того, что не измеряется напрямую. Ведь если задуматься, даже если автоматизация облегчит труд, она не объяснит, зачем вообще трудиться. Даже если алгоритмы воспроизводят решения, они не способны породить ценности. Машина может рассчитать маршрут, но она не скажет, куда и зачем ехать. Смыслы нельзя свести к процессам. Редукция цели жизни до биологического продолжения существования означает сведение всего человеческого бытия к простому факту выживания и размножения. В такой перспективе всё богатство культуры, искусства, науки, религии, философии — объявляется лишь побочными продуктами «инстинкта». Человек в таком взгляде ничем не отличается от гриба или бактерии: главное — поддерживать обмен веществ и передавать гены дальше. Доведённая до абсурда технократическая логика постулирующая основной ценностью выживание ради выживание, просто более эффективное, позволяет умозаключить, что колония грибков эффективнее Шекспира. Именно здесь происходит крушение самой идеи человечности. Такой взгляд закрывает доступ к пониманию того, что делает нас людьми: к поиску смысла, к творчеству, к созданию новых горизонтов, которые никогда не сводимы к «чистой биологии». Склонность технократизма рассматривать культуру, искусство, философию и другие духовные проявления как необязательные или бесполезные с точки зрения выживания означает сведение их роли к нулю. В таком взгляде они предстают не как выражение человеческой свободы и поиска смысла, а лишь как «излишества» природы, не имеющие самостоятельной ценности. Если еда и размножение — это «необходимое», то всё остальное — «ненужное украшение». Но именно эта позиция обесценивает то, что составляет человеческое отличие: способность выходить за пределы биологического и строить мир символов, идей и смыслов, которые и делают жизнь не только возможной, но и достойной. Технократизм, радикальный детерминизм и биомеханизм — это три грани одной и той же редукции. Детерминизм утверждает, что всё полностью предопределено; биомеханизм сводит человека к автоматизмам; технократизм пытается на этой основе построить мир машинных алгоритмов. В каждом случае субъектность человека оказывается отвергнутой. Но именно субъектность — способность ставить новые цели, изменять правила и выходить за пределы «данного» — делает нас людьми, а не механизмами. Важно не просто выжить, а ответить на вопрос «зачем». Не просто двигаться, а понимать — куда и ради чего. Именно эта способность к постановке цели за пределами биологического отличает человека: мы ищем не только хлеб, но и смысл. И возможно, как писал Сартр, обречены на поиски свободы и смысла.
4. Субъектность и детерминизм
В философии и науке существует давний спор о том, насколько свобода человека совместима с детерминизмом. Если всё в мире подчинено причинноследственным связям, то любое наше действие — лишь результат предыдущих причин. В этом случае выбор человека — лишь иллюзия, возникающая на фоне сложной работы биохимии. При попытке понять природу субъектности, мы неизбежно упремся в одну из старейших философских тем — проблему свободы воли. На протяжении веков мыслители спорили: полностью ли наш мир предопределён (детерминирован) цепью причин и следствий, или же в нём остаётся место для подлинной свободы? Здесь сходятся разные позиции: строгий детерминизм, который видит в человеке лишь следствие внешних причин; индетерминизм, допускающий подлинную случайность в устройстве мира; компатибилизм, пытающийся совместить свободу и необходимость; и философский либертарианизм, утверждающий, что свобода воли — реальна, даже если она не сводится к физическим процессам. Именно в этом контексте обсуждение автомата, случайного числа и квантовой неопределенности приобретает смысл: всё это лишь варианты поиска границ между механизмом и субъектом. Чтобы прояснить ситуацию, нужно ввести три понятия: 1. Детерминизм — убеждение, что каждое событие полностью предопределено предшествующими причинами. 2. Псевдослучайность — случайность только на вид, которая на самом деле следует из скрытых алгоритмов (например, автомат выбирает цифру «наугад», но алгоритм всегда был жёстко задан). Так в компьютерной технике работают генераторы псевдослучайных чисел (pseudo-random number generators (PRNGs)). 3. Физическая случайность — подлинная неопределённость на уровне природы, как в квантовой механике, где исход событий нельзя предсказать даже в принципе. Задумаемся на секунду – является ли случайный выбор автомата осмысленным? Генератор случайных чисел, будь то физический или псевдослучайный (PRNG), может выдавать последовательности значений, но за ними никогда не стоит собственное решение. У автомата нет внутреннего «я», которое сказало бы: этот выбор мой. Машина может имитировать случайность, но не способна превратить её в смысл. Именно это и отличает механизм от субъекта: человек способен принять даже случайный исход как часть своей воли, присвоить его, сделать своим. Машина же остаётся только источником цифр. Важно подчеркнуть: случайный выбор автомата не является осмысленным. У него нет внутреннего вектора воли. Он может «выбрасывать» случайные числа, но никогда не сделает этот выбор своим. Это и есть главное отличие механизма от субъекта. Доказать субъектность человека — непростая задача. В философии принято различать два типа доказательств: эпистемологические и онтологические. Эпистемология (от греч. ἐπιστήμη — знание, и λόγος — учение) занимается тем, как мы можем знать, что нечто существует, какие основания и методы дают нам уверенность. Онтология (от греч. ὄν — сущее, и λόγος — учение) — это рассуждение о самом бытии, о том, что существует в действительности, независимо от того, как мы это познаём и есть ли у нас вообще методы познать какой-либо феномен. Сегодня мы можем приводить эпистемологические аргументы в пользу субъектности: указывая на опыт самосознания, на способность человека к постановке целей и пересмотру оснований своего выбора. Но окончательного онтологического доказательства — ответа на вопрос, существует ли субъектность как объективная структура бытия — у нас нет. Поэтому разговор о свободе воли и субъектности всегда балансирует между тем, что мы можем знать, и тем, что есть на самом деле. Рассматривая этот вопрос, я всё больше прихожу к выводу: человек, хотя и укоренён в биологической природе и подчинён множеству причинно-следственных связей, всё же не сводим к ним полностью. В пределах детерминизма остаётся пространство свободы — возможность не просто реагировать, а формировать свой выбор. Именно это мы называем свободой воли. Метафорично это можно было бы так. Детерминизм подобен течению реки: он задаёт направление и силу движения. Но человек не просто листок на воде. Он скорее корабль с парусами и рулём: течение нельзя отменить, но можно выбрать, как использовать ветер, куда направить парус и в какой момент повернуть. Именно это пространство манёвра и есть свобода воли. Субъектность не стоит понимать дихотомично — как простое «есть» или «нет». Это скорее континуум растянутый от состояния почти полного автоматизма до высоких уровней осознанности и свободы. На одном полюсе — автомат, реагирующий по жёсткой программе, на другом — человек, способный поставить себе цели за пределами биологического выживания и отстоять их даже вопреки обстоятельствам. Между этими крайностями лежит множество промежуточных форм, где субъектность проявляется в большей или меньшей степени. Не стоит также путать понятие субъективности и субъектности. Субъективность — это внутренний угол зрения, личный опыт, окрашенный чувствами, предвзятостями и ограниченностью восприятия. Субъектность же — это способность человека делать выбор и утверждать его как свой, соотносясь с реальностью и действием. К примеру, у античного раба слова «я свободен» не отменяли цепей. Его субъективное ощущение не совпадало с объективным положением. Здесь проявляется разница: субъектность требует не только внутреннего утверждения, но и адекватности — соответствия между внутренним выбором и реальным миром. Истинная свобода — там, где внутреннее «я выбираю» подкреплено возможностью действовать и где выбор не иллюзия, а соответствует реальному положению дел. Мрачное прошло минуло в лету, но современный человек, уткнувшийся в экран телефона, часто также оказывается также управляемым, только внешними алгоритмами — реклама, рекомендательные системы, социальные сети направляют его внимание и решения. Но разница в том, что и раб, и пользователь способны — пусть иногда на краткий миг — сказать себе: «Я сделаю иначе». Здесь проявляется критерий субъектности: способность внутреннего «check» — критического акта сознания — превратить выбор в свой собственный. Даже если мир детерминирован, человек остаётся субъектом там, где он утверждает: «Этот выбор я сделал не потому, что меня толкнули, а потому, что я так решил». Современная физика добавляет к этому ещё один слой. Квантовая механика допускает «щели» в детерминизме: микроскопические эффекты могут вносить элемент неопределённости в исход событий. Но важно понимать: сама по себе случайность не создаёт смысла. Она не превращает атомы в субъектов. Чтобы возникло то, что мы называем свободой, нужен волевой вектор — способность не просто реагировать на причинные связи или случайности, а утверждать смысл в своём выборе. Именно здесь мы видим уникальность человеческого существа: оно не ограничено механикой реакции, оно способно превращать поступок в выражение идеи, цели или ценности. Человек может идти против сиюминутной пользы, жертвовать собой ради будущего, отказываться от выгодного ради справедливого. В этом — отличие субъекта от автомата: не просто действие, а действие, наполненное смыслом. Человеческая субъектность проявляется в том, что в цепочку причинноследственных связей он способен вставить «щель» — пространство выбора. Именно в этой щели рождается возможность сказать «да» или «нет», принять или отвергнуть, изменить ход событий. Она не разрушает детерминизм, но прорывает его линейность, добавляя измерение воли. Так человек превращается из объекта причин в субъекта выбора. Продолжение следует.